Ноя 12

Выпала на меня книга занятная... начала почитывать в порядке "стакана валерьянки на ночь", но уже имею пару весьма "говорящих" цитат.
И одну даже положу тут. Поскольку это всё - про меня. На 125%.
Герою в книге 11 лет... но, строго говоря, это - не столько про формальный возраст, сколько про состояние личности.
Я была в этом положении в 11 лет.
И я остаюсь в нём в 42.
Только круг людей, которые, по тем или иным причинам, "легко отказываются прислушиваться к гласу рассудка", стал много шире. Даже - если из него отфильтровать решительнейшим образом всех, кто не касается до моей жизни непосредственным образом, так или иначе...
И меня по-прежнему всё это несказанно парит... и я - в консёрне... и - в подвале... по большей части...
И я по-прежнему над этим работаю. 🙂

wednesday addams купание с девочками

"Дети не должны быть гораздо умнее родителей — так уж они устроены, — начал Гарри. — Или, скорее, гораздо рассудительнее, ведь отец наверняка смог бы меня переспорить, если бы попытался, а не использовал свой опыт и интеллект главным образом на то, чтобы находить всё новые причины не менять свои убеждения. — Гарри на минуту умолк. — Я слишком умён, профессор. Обычные дети мне не ровня, а взрослые не уважают как разумного собеседника. И, если честно, даже снизойди они до разговора, до Ричарда Фейнмана им далеко, так что я с куда большим удовольствием почитаю его книгу. Я сам по себе, профессор МакГонагалл. Я всю свою жизнь провёл в изоляции. Возможно, это в некотором роде похоже на закрытый подвал. И я слишком умён, чтобы слепо верить родителям, как подобает нормальному ребёнку. Я знаю, что родители меня любят, но при этом они легко отказываются прислушиваться к гласу рассудка, и тогда мне кажется, что это они — дети, которые не хотят ничего слушать, и в то же время у них в руках абсолютная власть над всем моим существованием. Я не хочу на это обижаться, но я стараюсь быть честным хотя бы с самим собой — так что да, мне горько от этого. Кроме того, я плохо справляюсь со злостью, но над этим я работаю. Вот и всё."

Элиезер Юдковский (Less Wrong)
Гарри Поттер и методы рационального мышления

"Вот так и живём..." 🙂

wednesday addams арбалет это хорошо

https://tjorn.livejournal.com/2045367.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Окт 15

"Там, где пройдёт мой страх, останусь только я".

Моя унутренняя Преподобная Мать Bene Gesserit весьма довольна. 🙂
Большое спасибо Асгет Ладарнэ asgerd за наводку!

"В какой-то момент жизни с вами случится что-то такое, что вас действительно «зацепит»: вы заболеете, или получите травму, или кто-то предаст вас, или кто-то неправильный станет президентом США. Раньше или позже, но что-то серьезное обязательно произойдёт.
Если вы подготовитесь, тренируя и развивая три базовых навыка сосредоточения, ясности и уравновешенности, то сможете использовать дискомфорт так же, как монахи, отшельники и шаманы делали это на протяжении тысяч лет.
Вам не нужно бежать в монастырь, чтобы избавиться от дискомфорта, потому что вы научились тому, как убегать в дискомфорт, и таким образом — монастырь приходит к вам сам.
Сама жизнь предоставит вам достаточно интенсивной практики, на основе которой вы сможете расти и развиваться, если будете готовы воспринять её.
"

Читать здесь
Чтобы избежать страдания, идите прямо в боль. Интервью с Шинзеном Янгом — Журнал «Эрос и Космос»

Simon Goinard. Frank Herbert. Dune.

I must not fear.
Fear is the mind-killer.
Fear is the little-death that brings total obliteration.
I will face my fear.
I will permit it to pass over me and through me.
And when it has gone past
I will turn the inner eye to see its path.
Where the fear has gone there will be nothing.

Only I will remain.

https://tjorn.livejournal.com/2032676.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Июн 5

... я говорю вот именно об этом.
О присутствии того самого "чувствования Абсолютного Пространства одним пальцем". 🙂

the_old_astronomer_by_charlie_bowater-dac7akh

"Святое испытывается прежде всего как присутствующее. Оно находится здесь и сейчас, а это значит, что оно встречает нас в предмете, в личности, в событии. В конкретном кусочке реальности вера усматривает предельное основание и смысл всей реальности. Любой кусочек реальности обладает возможностью стать носителем святого. Этот кувшин с водой, этот кусок хлеба, эта чаша вина, это дерево, это движение рук, колен, это здание, эта река, этот цвет, это слово, эта книга, этот человек суть носители святого. В них вера обретает сoдержания своего предельного интереса".

Пауль Тиллих. Динамика веры.

http://tjorn.livejournal.com/1990145.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Фев 22

"Что по этому поводу может сказать начальник транспортного цеха..." 🙂

Ибо, как по мне, если уж ОлдЯ вам - не "начальник транспортного цеха", то... то я даже и не знаю, товарищи. :-)))

а мы так рады

— Если все-таки найдется продюсер, режиссер, художник, то насколько жестко вы будете контролировать процесс? Будете настаивать, чтобы все было ближе к источнику или нет?

Г: Мы не сможем контролировать процесс вообще. Мы сможем только давать советы, а прислушиваться к ним или нет — дело режиссера и продюсера.

Л: Ни сценарист, ни, тем более, автор исходного материала не имеет влияния на процесс съемки фильма. Наоборот, режиссер приходит к сценаристу и говорит: «Перепиши эти два эпизода, потому что я тут хочу сделать все по-другому».

Г: «А здесь слишком много флэшбэков. Убери три четверти, остальное сократи, а здесь дай прямое действие».

— А вам хотелось бы ближе к тексту или без разницы, насколько далеко?

Л: Как режиссер, я понимаю, что неважно, насколько скрупулезно сохранен исходный текст. В случае кино важно, чтобы было ближе к исходному замыслу, к духу, а не к букве.

Г: Кино — не пересказ книги иными художественными средствами, а отдельное произведение искусства, которое базируется на книге или сценарии, но именно базируется, а не следует до мелочей.

Л: Хоть Тарковский снимет Сталкера, хоть Джексон снимет Властелина Колец, — все равно прибегут фанаты и скажут, что в книге все было не так. Джексон, кстати, гениальный режиссер, он мастерски умеет делать детали, которые фанаты часто не замечают. Лежит измученный Гендальф в логове Некроманта-Саурона, появляется Галадриэль и легко поднимает волшебника на руки. Стройная женщина, крупный мужчина… И ты с пронзительной ясностью понимаешь, что Галадриэль не человек. Таких деталей в фильме невероятное количество, но они обычно проходят мимо массового зрителя, он их не замечает, он видит битвы и назгулов. В свое время Джексон снял Кинг-Конга — это полная история Самсона из Книги Судей. Самсон разрывает пасть льву — Кинг-Конг раздирает пасть динозавру. Блондинка Далила предала Самсона, лишила его силы. Он попадает в плен к филистимлянам, которые выставляют его на потеху в цирке, и вот Самсон рвет цепи, рушит храм и гибнет с филистимлянами.

Г: При этом Кинг-Конг отлично снят как приключенческий фильм и боевик, что не отменяет второй и третий слой подтекста.

целиком - в ГЕНРИ ЛАЙОН ОЛДИ КАК ЕСТЬ. СПАСЕНИЕ РЯДОВОГО ГАМЛЕТА.

http://tjorn.livejournal.com/1946201.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Июн 7

Оригинал взят у zautargiski в О, как точно

Добралась до «Книги йотунов» Кальдеры в переводе Анны Блейз. Я искренне благодарна этому автору за то, что он сел и написал то, о чем писать не очень принято, но, тем не менее, играет крайне важную роль в жизни.

Одно дело — обсуждать аутентичные письменные источники, и совсем другое — когда кто-нибудь встает и заявляет: «А я вчера вечером говорил с Фрейей, так вот она сказала…» Такие аргументы сводят на нет любую научную дискуссию. Среди реконструкторов Северной традиции заявления такого рода принято обозначать аббревиатурой НЛГ, которая расшифровывается (в зависимости от того, насколько глубоко хотят оскорбить оппонента) либо как «необычный личный гнозис», либо как «непроверяемый личный гнозис». Как правило, НЛГ не пользуется доверием, потому что «научного» способа его проверки действительно не существует. Тем не менее, личное общение с богами и духами неизбежно ведет к НЛГ, хотим мы того или нет. И чем больше людей по-настоящему работают с богами, а не просто болтают о них языком, тем больше выходит на свет разнообразных личных наблюдений и сведений, не охваченных историческими источниками. Именно в этом и состоит разница между воскрешением мертвой религии и практикой живой веры. (…)

Тем не менее, всегда остается вопрос: что из тех замысловатых драм, которые разыгрываются в кукольном театре нашей психики, — пустые вымыслы, а что — и впрямь голоса богов? Те, кто всерьез пытается решить эту проблему (в особенности — последователи традиций, производных от реконструкторских, а не реконструкторы в строгом смысле слова), постепенно выработали новое понятие — ЛГПС, «личный гнозис, подкрепленный свидетельствами», т.е. свидетельствами других людей, работающих в той же традиции. Суть его в том, что в случаях, когда разные люди (в особенности незнакомые друг с другом) получают одни и те же сведения, можно предполагать, что речь идет не о вымысле, а о прикосновении к чему-то реальному. А из этого вытекает простой вывод: если не записывать те сведения, которые принято классифицировать как НЛГ, и не делиться ими друг с другом, то как мы сможем сравнивать их между собой и выявлять ЛГПС? (…)

Некоторые из моих соавторов запретили упоминать их имена, отказавшись даже взять псевдонимы, а попросили просто включить их наблюдения в книгу.(…) Вынести на всеобщее обозрение свои личные духовные убеждения и опыт, особенно когда понимаешь, что тебя могут осмеять или отвергнуть, — это невероятно смелый поступок.

(Рейвен Кальдера «Книга йотунов: работа с великанами Северной традиции», пер. Анны Блейз, оригинал здесь)

О, как я понимаю тех, кто запретил упоминать их имена. Опыт (причем очень личный, интимный), который не может быть выражен словами вслух или в письменной речи без того, чтобы не обесцениться немедленно самим фактом произнесения — настолько глупо он зачастую начинает звучать), который иногда, несколько раз в жизни, если повезет с собеседником, рассказывается с глазу на глаз (чтобы сразу же вслед затем почувствовать себя неловко), но который при этом зачастую является ключевым переживанием, изменившим всю твою жизнь на корню. Самым важным — или одним из важнейших. И если это личный опыт, подкрепленный свидетельствами, он может стать осью всего мировосприятия.

Это всегда очень личный опыт, очень живое и непосредственное отношение. Невозможно относиться к этому умозрительно, абстрактно, как подметил Гейман в «Американских богах», хихикнув над поклонением женскому началу. Либо личное узнавание, либо никак. И об этом — не поговорить; оно так и остается жечь тебя изнутри, потому что даже плотное общение с единомышленниками на эту тему быстро нивелирует его.

Потому так ценно то, что кто-то взял и написал об этом. Я вот думаю: не возьми на себя кто-то смелость рассказать о «личном гнозисе, подтвержденном свидетельствами» — а для этого нужна очень большая смелость, — я бы, например, многое потеряла. Все мы успешны в одиночестве, зная, что где-то еще наверняка есть те, кто переживал подобное и кто понимает это. С академической точки зрения, с точки зрения традиционализма, таким свидетельствам грош цена; но живая практика и живое наше становление только так и происходят, наверное. Я очень благодарна автору за точность и вдумчивость формулировок, и переводчику за работу (благодаря ей этот автор зацепил мое внимание; иначе я могла бы и не найти).

От себя: кОтегорически присоединяюсь к благодарностям. 🙂

http://tjorn.livejournal.com/1770806.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Апр 28

... что Гордон Мэтью Томас Самнер, более известный Миру, как Стинг - точно аватара Господина? 🙂

Ну, вот - ещё одно доказательство. Окончательное. "Как сталь, как броня!" 🙂
Показательный этюд на тему "ваны и смерть".

Пояснение: это - финал книги-автобиографии Стинга "Разбитая музыка", той, о которой говорит в интервью Познер. Стинг и Труди покупают загородный дом-усадьбу в Уилтшире (это юго-запад Англии, именно там находятся Стоундхендж и Эйвбери... и фамильная усадьба Малфоев), и решают на месте унылого и безвидного загона-пустоши выкопать живописный пруд. А выкапывают покойника. Точнее - покойницу, девушку, убитую где-то "между эпохой Римской Империи и Средними веками". О чём, к слову, у Стинга случается первый в его жизни пророческий сон.
Как landlord, Стинг должен, так или иначе, "что-то сделать" с телом.
Что сделал бы "нормальный человек"? Сложил бы кости в ящик и закопал где-нить при ограде церкви или в тихом месте в лесу. Возможно, даже -  с молитвой, но - не более того.
Но то - "нормальный человек", а то - Стинг. И - Труди. 🙂

Стинг и Труди

    Девушку могли убить во время вражеского набега, возможно, ее заподозрили в колдовстве или наказали за супружескую неверность. Обстоятельства ничем не указывают на обычное погребение: она лежала ничком, и тело ее было сориентировано с севера на юг, в сторону реки.
    Между тем хорошо известно религиозное значение воды для кельтов. Пруды, источники и реки рассматривались ими как входы и выходы из загробного мира. Если с человеком поступали подобным образом, это всегда было неспроста. Может быть, ее принесли в жертву, насильственно или добровольно, для того, например, чтобы войти в контакт с миром духов ради нужд тех, кто остался жить. Истины мы не узнаем никогда, но смерть для нее была выбрана на редкость ужасная, и трудно вообразить себе провинность, достойную такого наказания. Однако темная энергия этого события, похоже, не выветрилась до конца, и то грустное чувство, которое наполняет любого человека на этом кусочке земли между рекой и лесом - это воспоминание о том, что здесь произошло.
    Археолог спрашивает, что мы собираемся делать с телом, когда его вернут, и я говорю, что
мы похороним ее по всем правилам.
    Мы стоим на маленьком острове, специально оставленном посередине озера: Труди, я, наши соседи из долины и викарий Джон Рейнолдс, который венчал нас. Девушка из озера лежит в открытом гробу. Ее лицо впервые за два тысячелетия повернуто к небу. Ее изящные кости похожи на кости ребенка, а на груди у нее лежит маленький букет из ярко-желтых цветов. За туманами на дальнем берегу озера стоит одинокий волынщик, и звук его печальной погребальной песни плывет над неподвижной водой. Крышку гроба закрывают, и пока бедные останки опускаются обратно в землю, священник молится, чтобы душа ее нашла, наконец, покой.
    Двое моих сыновей, Джо и Джейк по очереди перевозят всех обратно на берег в деревянной лодке на веслах. Это занимает некоторое время, и я покидаю остров последним. Сегодня вечером мы устраиваем домашний праздник с традиционным ирландским оркестром. Мы будем танцевать, пировать и радоваться, но сейчас я хочу ненадолго остаться наедине с древней обитательницей озера.
    Я спрашиваю себя, случайно ли, что именно нашей семье суждено было ее найти. Это поле возделывалось многие столетия, еще в средние века его как пойменную землю изрезали канавками и желобами, чтобы луг равномерно орошался. Но никто не заметил и не потревожил мертвого тела. Возможно, другие люди, натолкнувшись на эти кости, не придали бы им значения. Они продолжили бы свою работу, а останки выбросили бы прочь, не задумываясь. Какое-то романтическое настроение заставляет меня думать, что она ждала, когда ее обнаружат, чтобы ей воздали должное, чтобы хотя бы отчасти была исправлена чудовищная несправедливость прошлого. Но в то же время я не могу не думать о родителях, о том, что я не был на их похоронах, не исполнил свой последний долг перед ними. Я спрашиваю себя, не пытаюсь ли я таким символическим способом смягчить свой проступок.
    Свежая могильная земля окружена зарослями диких ирисов, вероник и пучками очень маленьких синих цветов, чье название я никак не могу вспомнить, хотя точно видел их раньше. Я встаю коленями на траву, чтобы поближе разглядеть цветок, и вижу пятиконечную желтую звездочку в окружении пяти синих лепестков. Я немедленно вспоминаю маленький цветок, который видел в бразильских джунглях столько лет назад, цветок, который рос из темной щели между камнями церковных ступеней и отчаянно тянулся к свету.
    Я срываю три крошечных цветка, осторожно кладу их на ладонь и, переправившись на берег, иду к дому.
    Приготовления к празднику идут полным ходом. Ирландский оркестр уже собирается в холле, из кухни доносится запах вкусной еды, дом весь в цветах, и по мере наступления вечера всюду зажигаются свечи. Я нахожу Труди в библиотеке.
    - Ты выросла в деревне, скажи мне, что это за цветок. Я не могу вспомнить, - говорю я, протягивая ей три маленьких синих цветка.
    Она задумчиво смотрит на них, теребя пальцами крошечный букет, и маленькие синие с желтым цветы пляшут на свету, который льется из окна.
    - Смешной вопрос.
    - Что в нем смешного? - озадаченно спрашиваю я.
    - Потому что они называются незабудки, - говорит она, смеясь, - именно так: незабудки! Она возвращает их мне:
    - А почему ты спросил?
    - О, это долгая история, - говорю я с улыбкой, не в силах выразить словами то множество воспоминаний, которое, как толпа привидений, наполняет комнату.
    Теперь бывший луг стал куда более веселым местом, а озеро сделалось пристанищем водоплавающих птиц. Весной здесь вьют гнезда дикие утки, гуси и даже лебедь. С берега можно увидеть холм, возвышающийся над травой. Здесь лежит наша незнакомка. Она лежит под плакучей ивой, среди ирисов, вероник и незабудок с синими лепестками и желтыми серединками. Мне нравится думать, что она, наконец, обрела свой покой, и все, что когда-то было разбито, теперь, так или иначе, склеено.

http://tjorn.livejournal.com/1734913.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Авг 2

Оригинал взят у de_invierna в Андрогинный ум

Цитаты из эссе Вирджинии Вулф "Своя комната"
"И потом, хорошо вам — когда вы поступили в колледж и у вас есть своя комната (или лишь спальная?) — говорить, что гений должен презирать подобные мнения, что гений должен быть выше мнений. К несчастью, как раз гениальных больше всего и задевают чужие мнения. Вспомните Китса. Вспомните, какие слова он высек на своем надгробье. Подумайте о Теннисоне, о… впрочем, вряд ли нужно доказывать неопровержимый и очень горький факт, что так устроен художник — его ранят чужие мнения. Литература усеяна обломками тех, кого слишком задевали людские толки.

Для художника эта зависимость от мнений вдвойне пагубна, подумала я, снова возвращаясь к вопросу о полноценном творческом состоянии. Ибо сознание художника в попытке излить постигнутое должно быть пламенным, как у Шекспира, — я взглянула на книгу, раскрытую на «Антонии и Клеопатре». В нем любое препятствие, все чужеродное должно перегореть дотла.

Вот мы говорим, что ничего не знаем о творческом состоянии Шекспира, но этим уже многое сказано. Возможно, мы потому знаем о нем так мало — в сравнении с Донном, Беном Джонсоном или Мильтоном, — что его зависти, злости, неприязни скрыты от нас. Автор нигде не напоминает о своей персоне. Любое «откровение», желание возразить, обличить, обнародовать обиду, отплатить, обнажить перед миром свою рану или язву поглощено творческим огнем без остатка. И поэзия его течет свободно и беспрепятственно. Если кто состоялся полностью как художник, так это Шекспир. Вот уж действительно пламенный, всепоглощающий ум, подумала я, снова подходя к книжному шкафу".

"Наутро в незанавешенные окна падал пыльными колонками октябрьский свет и с улицы доносился гул машин. Лондон опять завелся, фабрика ожила, станки пошли. Заманчиво после всего прочитанного выглянуть в окно и узнать, что делал Лондон утром 26 октября 1928 года. И что же? «Антония и Клеопатру» никто, похоже, не читал. Лондон, казалось, был совершенно равнодушен к шекспировским пьесам. Никого не заботили — и я не осуждаю — будущее литературы, исчезновение поэзии или развитие прозы средней женщиной в направлении полного выражения ее мысли. Кажется, напиши об этих проблемах на тротуаре — взглядом не удостоили бы. В полчаса затерли бы спешащие безразличные подошвы. Пробежал посыльный, прошла женщина с псом на поводке. На лондонской улице не встретишь двух одинаковых лиц, тем она и завораживает: такое впечатление, будто каждый идет по своему, сугубо частному делу. Деловые с папочками, праздные, барабанившие тростью по ограде, любезные, обо всем осведомленные личности, окликавшие людей в повозках, точно приятелей по клубу. Шли также и похоронные процессии, перед которыми мужчины снимали шляпы, вдруг осознав скорый уход своих бренных тел. И наконец, со ступеней сошел важный господин и остановился, избегая столкновения с суматошной дамой — в шубе и с букетиком пармских фиалок. В то утро, казалось, все были разобщены, заняты собой, своими делами.

И вдруг, как часто бывает в Лондоне, улица стихла и замерла. Ни машины, ни души. Только в дальнем конце от платана оторвался лист и, покружившись в воздухе, упал. Точно символ, знак незамечаемой связи явлений. Той реки, что течет, невидимая, рядом, через людской водоворот, выхватывая и затягивая людей, как в Оксбридже поток унес студента и мертвые листы. Сейчас, увлекаемая этим потоком, через улицу летела девушка в лаковых туфельках и следом за ней молодой человек в темном пальто. Навстречу им плыло такси. И вот в какое-то мгновение все трое сошлись в одной точке под моим окном: машина остановилась, остановились и девушка с молодым человеком, сели в такси, и оно умчалось, словно подхваченное потоком.

Обычная картина, но почему в моем воображении она предстала с ритмической четкостью? Почему привычные двое в кэбе заражают своей радостью другого? Очевидно, встреча двух молодых людей на углу освободила сознание от напряжения, подумала я, глядя вслед отъезжающему такси. Все-таки это усилие — мысленно отделять два дня подряд один пол от другого. Нарушается целостность сознания. И только сейчас, когда я увидела, как двое на углу встретились и сели в такси, я ощутила, что напряжение спало и мысль ожила. Загадочная штука — человеческий ум, подумала я, убирая голову из окна, ничего о нем не известно, хотя мы всецело от него зависим. Почему, например, я так же остро чувствую внутренние разрывы и разногласия, как и вполне объяснимые физические нагрузки? Что вообще такое «целостность сознания»? — раздумывала я. Ибо мысль, при ее необыкновенной способности сосредоточиваться на чем угодно, очевидно, не имеет единого состояния. Она, например, может отделиться от людей на улице и вообразить себя независимой, как человек на балконе, глядящий на все сверху. Или, наоборот, может слиться стихийно с мыслями других людей, как бывает в толпе, застывшей в ожидании известия. Она может обращаться к своим отцам или матерям — так женщина-писатель, я говорила, мысленно отталкивается в своем творчестве от матерей. Сознание женщины неожиданно раздваивается, скажем, во время прогулки по Уайтхоллу, когда из естественной преемницы цивилизации женщина становится ей посторонней, отчужденной и несогласной. Действительно, сознание постоянно меняет фокус и показывает мир с разных точек зрения. Правда, некоторые из этих состояний менее естественны, чем другие. В них приходится себя удерживать, пока не становится невмоготу. Но есть такие психологические состояния, в которых пребываешь без всяких усилий, легко и непринужденно. И вот это, подумала я, отходя от окна, одно из них. При виде пары, севшей в кэб, я вновь ощутила свою мысль естественным целым, как будто прежде она была разъята на две половинки. Что объясняется очень просто — полам свойственно сотрудничать. В каждом сидит глубокое, пусть интуитивное знание, что союз мужчины и женщины приносит самое полное удовлетворение и счастье. И еще одна догадка мелькнула у меня при виде пары, остановившей кэб: а может, в человеческом сознании тоже есть два пола и им тоже необходимо соединиться для полного удовлетворения и счастья? И я схематично представила себе, как в человеческой душе уживаются два начала, мужское и женское; в мужском сознании тон задает мужчина, а в женском женщина. Нормальное, спокойное состояние приходит, лишь когда эти двое живут в гармонии, духовно сотрудничая. Пусть ты мужчина, все равно женская половина твоего сознания должна иметь голос; так и женщина должна прислушиваться к своему напарнику. Не это ли имел в виду Колридж, когда говорил, что великий ум — всегда андрогин? Только при полном слиянии мужской и женской половин сознание зацветает и раскрывается во всех своих способностях. Видимо, чисто мужское сознание не способно к творческой деятельности, как, впрочем, и чисто женское, подумала я. Но не мешало бы остановиться и уточнить понятия мужественно-женского и, наоборот, женственно-мужественного типов сознания на одной или двух книгах.

Разумеется, когда Колридж говорил, что великий ум — всегда андрогин, он и не думал подчеркивать различия между полами: их неравноправие или неверное толкование в литературе. Такому сознанию вообще несвойственно мыслить различиями. Андрогинный ум — тот, что на все отзывается, все впитывает, свободно выражает свои чувства; ум насквозь творческий, пламенный и неделимый. Собственно, таким был шекспировский ум — андрогинным, мужественно-женственным по складу, хотя трудно сказать, что именно думал Шекспир о женщинах. И если действительно свобода от вражды полов — один из признаков зрелого сознания, то выходит, мы сейчас как никогда далеки от состояния зрелости."

http://tjorn.livejournal.com/1557379.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Июл 6

Оригинал взят у tec_tecky в «Ломтик жизни» на ОЗОНе

Переход на страницу ОЗОНа по ссылке или клику на изображение

Отзыв пока на премодерации, поэтому вешаю сюда.

Почему Вам нужно прочесть эту книгу?

Каждый раз, когда я, устно или письменно, советую кому-либо прочесть ту или иную книгу, я ставлю перед собой задачу не рассказать другому человеку об удовольствии, которое мне принесла эта книга (в конце концов, кому какое дело до моего личного удовольствия?  ), но пытаюсь объяснить, почему другому человеку стоит потратить несколько часов своей жизни (не говоря о некоторой сумме денег) на то, что бы познакомиться с тем «видом на Мир», который открыл в данной книге её автор.

Итак, почему стоит прочесть роман «Ломтик жизни»?
Помимо того, что это – отлично написанное повествование о жизни, мыслях и чувствах весьма незаурядных и занимательных личностей, поданное нам с тем сочетанием наполненной простоты и безупречности вкуса, которое отличает действительно хорошую кухню? 🙂

Если предыдущую книгу автора, «Серебряный меридиан», события которой являются хронологическим «вчера» по отношению к «Ломтику жизни», можно было кратко определить, как культурологический роман, то есть – роман о культуре, в естественной гармоничной слитности её истории и современности, то эту книгу я без колебаний назову «идеологическим романом». В самом исконном, словарном, смысле слова «идеология». «Слов об идее».
Ибо это – роман об идеях. О том, как они возникают, живут и изменяют мир посредствам информации и воли к действию. И происходит это, естественно, через и благодаря нам, людям. Мы – естественная среда обитания и действия идеи, она, в известном смысле – наш «паразит». Или – наш симбионт, наш неотъемлемый попутчик и вернейший союзник на пути, именуемом Жизнью.
Так что, если Вы уже в курсе, что наш мир, мир того, что мы привычно называем «цивилизация», некоторое время назад перестал быть безраздельным полем действия пушек и денег, и всё более, с каждым новым громким разоблачением, каждой революцией, каждым политическим скандалом или социальным переворотом, становится ристалищем идей, несомых, как всадник – конём, информационным потоком – тогда Вам определённо стоит что-то потратить на эту книгу. Потому, что главная интрига «Ломтика жизни» - не в том, «как» всё происходит (а это «как» само по себе чрезвычайно увлекательно и питательно уму), но – «что», собственно, там происходит.

А происходит там история того, как идеи, воплощённые в мысли, чаяния и действия людей, вступают в священное сражение «с целым морем бед» за великое естественное право. Право «Быть!».
И щитом в этом бою становится экзистенциальное мужество носителей этих идей, а их разящим мечом – информация. И становится очевидно, то есть – видно собственными нашими очами, что нет никаких «просто идей», есть то, что вдохновляет и наполняет смыслом человеческие жизни, а информацию превращает из забавной, но, по факту отсутствия конечного эффекта, бесцельной горки бирюлек в неотразимое и в высшей степени «рабочее» средство. Средство достижения чего-то, по-настоящему способного изменить к лучшему этот несовершенный, но единственный, данный нам, Мир.

В общем, если Вы полагаете, что «смелость заразительна», «знание – сила», а «добрым словом и пистолетом можно сделать гораздо больше, чем только пистолетом» - это точно Ваш роман.
«В Игру! В Игру!». Перед Вами – «Беззастенчивое и бесцеремонное приключение безо всяких на то гарантий».;-)

http://tjorn.livejournal.com/1546605.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Май 24

Сегодня - ДР Бродского. По случаю чего, кроме прочего, в сообщесте "Серебряный Меридиан" появился нижерасположенный пост. Но я его сюда притащила не в целях сугубо литературных, а в целях... социо-культурных и мировозренческих. Просто, читая текст (особенно - подчёркнутые мною места), на минутку "забудьте", что тут - о поэзии и англицком языке. Подумайте о смысле сказанного в масштабах цивилизации, культуры, как системы информационных формаций и взаимодействий. ИМХО, это - важно.

Оригинал взят у tec_tecky в Его английский

АНН ШЕЛЛБЕРГ ОБ АВТОПЕРЕВОДАХ ИОСИФА БРОДСКОГО
текст:
Анн Шеллберг

Перевод статьи бывшего литературного секретаря поэта и одного из руководителей Фонда стипендий памяти Иосифа Бродского Анн Шеллберг. Текст Шеллберг является репликой в остром полемическом разговоре, не первый год длящемся в мире англоязычной литературы, — о качестве английских стихов Бродского и значении его вклада в англоязычную поэзию.

Поэзия, вообще занимающая не слишком большое место в нашей читательской жизни, заслуживает большего, нежели разговор, ведущийся из оборонительной позиции, но авторы нескольких недавно вышедших книг, в которых творчество Иосифа Бродского рассматривается в общемировой перспективе, снова подняли вопрос о том, насколько хорошо он перевел себя для нас на английский, — и мне показалось, что это хороший повод получше разобраться в вопросе. Бродский родился в Ленинграде в 1940 году и оказался в Соединенных Штатах в 1972-м — в вынужденном изгнании. К моменту смерти в 1996-м он перевел множество своих стихотворений на английский — язык, на котором он писал и преподавал без малого половину жизни. Будучи сделаны самим автором, эти тексты находятся где-то между обычными переводами и оригинальными произведениями. Вопрос о том, является ли их язык автономным в поэтическом смысле или же мы имеем дело с искажением формы в результате кровосмесительной связи с русским, обсуждается с тех пор, как Бродский впервые вслух заговорил на языке своей приемной родины — в литературном смысле.

Чтобы в дальнейшем нам легче было ориентироваться, здесь следует сказать несколько слов о русской просодии. Русский язык позволяет три безударных слога в одном слове — в отличие от английского, для которого нормой является чередование безударных и ударных слогов. Это обеспечивает русскому невообразимую гибкость в метрическом смысле. В то время как англоязычная поэзия использует почти исключительно ямб, русская на равных пользуется разными метрами, задействуя множество комбинаций ударных и безударных слогов помимо ямбических. Мало того, русский язык обладает высокой флективностью, порядок слов в нем гибок, а рифмы — чрезвычайно многочисленны. В результате мы наблюдаем расцвет сложных музыкальных схем уже на ранних стадиях развития русской поэтической традиции. Инструментарий формальных средств выражения в русской поэзии очень, очень богат и составляет неотъемлемую часть поэтического опыта. Эта гибкость позволила также возникнуть богатой традиции формализованного перевода с других языков. О пастернаковских переводах Шекспира говорят, что они превосходят оригинал, потому — по крайней мере, отчасти — что в распоряжении Пастернака было такое разнообразие средств. Поскольку множество крупных литераторов (включая Бродского) были вынуждены в советские времена избрать занятия переводом в качестве тихой гавани, переводческий канон стал еще богаче — и это повлияло на представления самого Бродского о возможностях формализованного литературного перевода.


© Farrar, Straus and Giroux

Бродский, сформировавшийся вне образовательных институций и советского поэтического истеблишмента, очень рано получил среди своих коллег славу человека, невероятно одаренного в смысле формы. Именно слух отличал его в кругу многочисленных молодых амбициозных поэтов, формировавшемся вокруг его наставницы Анны Ахматовой, — слух, а не остроумие и не способности к философствованию. Сегодня часто можно услышать, что он обновил русскую просодию больше, чем кто бы то ни было, — с тех пор, как ее формы стабилизировались в XIX веке.

Для Бродского музыкальное измерение стихотворения было сложно и неразрывно вплетено в его семантическую сердцевину: каждая форма имела для него окраску и валер, фигурацию и длительность — как ключи для композитора или оттенки для художника. Он часто говорил о серости или монотонности определенных размеров (например, амфибрахия) как о лекарстве от поэтического самолюбования: такое разыгрывание самоуничижения против самоуверенности очень важно для его текстов. Рифмовка и решение поэтических задач средствами метрики также очень важны для остроумия в его стихах — подрывающего своим ехидством поэтическую инстанцию власти и придающего стихотворению глубокие обертоны. При помощи ритма, задаваемого посредством поэтической формы, он создавал контрапункт логике и сюжетной основе стихотворения. Сами же формы — их растушевка, пафос, модуляция ими энергии, изначально присущая им пропорциональность — все это было для него абсолютно неотъемлемой частью и собственно стихов, и поэтической практики.

Более того, в тексте о переводе стихов Осипа Мандельштама («Сын цивилизации») он убедительно пишет о том, что для поэта его поколения форма обладала значением большим, нежели просто музыкальное: она была живой связью с ценностями цивилизации, выработка которых поэтами происходила в потайных комнатах и подвалах. Форма была эхом, шепчущим из прошлого, способом диалога с другими поэтами, находившимися внутри книг или за границей, — с теми, чья приверженность ценностям чистой эстетики высмеивалась правящей советской ортодоксией. Доводить до совершенства музыку стихотворения означало презреть советскую заповедь о том, что искусство должно быть ограничено чисто утилитарными задачами; если у стихотворения было «значение», поддававшееся буквальному пересказу, — то оно было наименее ценной его частью.

Вот что означали для Бродского и таких же эмигрантов, как он, поэтические формы, контрабандой увезенные ими с родины в литературном багаже.

В Америке, куда Бродский прибыл в 1972 году, рифмованно-метрический стих, напротив, был на ущербе. Традиционные формы были приравнены к отвергаемому авторитаризму как таковому, всепроникающее влияние битников дополнялось континентальным сюрреализмом, легшим в основу работы Джона Эшберри и поэтов language school. Поколение, яркими представителями которого являются, например, Роберт Лоуэлл и Сильвия Платт, двигалось в направлении более личного, идиосинкразического высказывания.

Бродский быстро вступил в борьбу за дело поэтической формы, одновременно отстаивая любимых им поэтов и стремясь — в собственных стихах — наиболее полно воспользоваться теми своими возможностями, о которых к тому времени уже знал. Ричард Уилбер написал вновь прибывшему грустное письмо, в котором благодарил его за поддержку и жаловался на то, как трудно писать регулярным стихом в такие времена. Рыцарская защита Бродским регулярного метра воспринималась в то время как продолжение его предсказуемо антикоммунистических взглядов и выражение неконвенционального консерватизма.

Вышеописанный тренд если не сменился другим, то, по крайней мере, фрагментировался. Сегодня мы имеем в поэзии более разнообразную музыкальную среду — по причинам, возможно, близким к тем, что лежат в основе возрождения фигуративной живописи, тональной музыки и реалистической прозы. Влияние Бродского здесь вполне очевидно. Бродский, подобно У.Х. Одену, обращался к Томасу Харди как формообразующей фигуре — и большинство современных поэтов распознают в нашей поэзии сильную линию, ведущую от Харди и Одена к Филипу Ларкину, Шеймасу Хини, Дереку Уолкотту, Бродскому и Лесу Мюррею, а затем далее — к Полу Малдуну, Глину Максвеллу и, например, Гертруде Шнакенберг. Многие из тех, кто не пишет строго регулярным стихом, склонны обращаться сегодня к этой традиции чаще, чем в 1972 году.

Тем не менее период забвения формы сильно изменил нас. Немногие американские читатели могут, не затруднившись, продекламировать стихотворение. До сих пор распространено представление о существовании бинарной оппозиции «регулярного» и «свободного» стиха — в то время как большáя и лучшая часть того, что мы считаем свободным стихом, имеет оттенки регулярных размеров (тени пятистопного ямба, промельки силлабических строк Мура и Бишопа), и есть разница между поэзией, следующей за просторечием, разговорным языком, — и поэзией, относящейся к языку как к найденной вещи (found object). Точно так же и регулярный стих — не просто продукт поэтического консерватизма, придерживающегося знакомых структур, но эволюционирующее средство коммуникации, растущее, развивающееся и постоянно предоставляющее нам все новые возможности. Рифм и размеров в творчестве одного только Пола Малдуна достаточно для доказательства того, что регулярный стих может быть современным.

Усилия Бродского по расширению метрического инструментария английского языка, встретившие тогда значительное сопротивление, сегодня определенно можно рассматривать как увенчавшиеся успехом. Тем не менее критики продолжают утверждать, что специфическая музыкальность его английского слишком «иностранна». Я полагаю, это предположение заслуживает более внимательного рассмотрения.

Английский язык — возможно, один из самых гибких в мире, и он подвергался влиянию извне с момента своего возникновения. Наши собственные священные и неприкосновенные поэтические формы заимствованы из французского и итальянского. Множество наших великих поэтов работали над тем, чтобы привить английскому музыкальность, к примеру, классической античности. Нет никаких причин для того, чтобы этот процесс прекратился сегодня, или для того, чтобы наша поэзия перестала обновляться посредством внешних влияний. Представление о том, что достаточно заклеймить интонации поэта «иностранными», чтобы эти интонации отвергнуть, представляется безосновательным и излишне сужающим круг потенциальных источников роста нашего стиха.

Но давайте вернемся к примеру Бродского. Художник, мастер приходит к нам из другого языка. Он принимает нашу культуру и нашу поэзию. Он посвящает большую часть своей короткой жизни серьезным попыткам переписать собственные тексты, чтобы они были прочтены и поняты соотечественниками. (По контрасту с Бродским Набоков — их часто сравнивают — не просто вырос в англоязычной среде аристократического дома в Санкт-Петербурге; он, перестав писать по-русски, перешел на английский, чтобы стать англоязычным писателем. Бродский же остался по преимуществу русским поэтом, иногда пересекающим границу языков, но возвращающимся обратно, — и принял, таким образом, двуязычие.)

Должны ли мы отвергать это усилие на основании «необычности» его результатов? Или, может быть, напротив, мы должны предположить, что у Бродского для нас есть важные новости, которые могут обогатить нашу традицию, безусловно, страдающую сегодня от недостатка выразительных средств? Не должны ли мы воспринимать трудности, с которыми сталкиваемся при чтении англоязычных текстов Бродского, как показатель того, насколько сузились наши язык и диапазон восприятия? Не стоит ли поискать скрытые каденции и внутреннюю гармонию в том, что пугает нас? Не стоит ли спросить себя, как очевидные нарушения конвенций могут создать более сильные или более гибкие поэтические средства коммуникации?

Я говорю здесь в основном о новациях Бродского в части поэтической формы, поскольку аргументация, направленная против его английских стихов, часто привязана к аргументации против формализованного перевода вообще. Но читатели должны помнить о том, что Бродский — сложный поэт на любом языке. Работая вместе с ним над переводами, я не раз становилась свидетельницей тому, как он переделывал предложенную переводчиком строку таким образом, что она становилась не только музыкальнее, но и глубже в интеллектуальном смысле: для него в паре музыка — смысл одно влекло за собой другое. Адам Кирш в недавней рецензии в Tablet отмечает, что некоторые «не-поэтические», подстрочные переводы стихотворений Бродского, опубликованные в рецензируемой книге, звучат для него «поэтически». Но мы же не думаем, что «поэтичность» — это некая единичная категория, которую можно включить или выключить. Есть опасность отдать предпочтение переводам, апеллирующим к нашим представлениям о «поэтическом» или оправдывающим наши ожидания от поэзии, — не задаваясь вопросом о том, имеют ли они вообще какое-нибудь отношение к результатам интеллектуальных усилий автора. Так мы, подобно Алисе, обнаруживаем себя во все более и более сужающемся литературном коридоре.

В этой же связи имеет смысл обратиться к частому аргументу, заключающемуся в том, что английский Бродского «не идиоматичен». Следует задуматься о предубеждениях, лежащих в основе этого суждения. Когда, в какой момент «идиоматичность» стала решающим свойством поэзии? Наш язык имеет долгую историю обращений к разговорной речи. От Чосера к Шекспиру и далее, к Водсворту и Одену, наши великие поэты напоминали нам о просторечиях. Но в других традициях происходило иное. У множества поэтов высокий и разговорный языки вовлекаются в стратегический конфликт. Бродского и самого советские критики обвиняли в смешении высокого и низкого. Другие поэты производили языковые новации, подрывая ожидания или бросая им открытый вызов, создавая риторики новые или идиосинкразические. Мы же с нашей привычкой к тому, что разговорный язык и просторечия находятся в самой сердцевине традиции, возможно, не желаем слышать красоту и признавать ценность инноваций этого рода.
Бродский часто жаловался, что критики его английских текстов используют те же аргументы, что и недоброжелатели текстов русских. Разница, возможно, лишь в том, что вызов литературной ортодоксии легче сходил ему с рук, когда это была советская литературная ортодоксия.

Простота переваривания — большая ценность в нашей культуре скорочтения. Мы чаще ищем причины не обращаться к тому, что требует от нас усилий, чем наоборот. Однако, учитывая, что современные американцы растут людьми с неразвитым поэтическим слухом, а также то, что количество изучающих русский (как, впрочем, и другие языки) тает день ото дня, мы могли бы задуматься перед тем, как призывать к переработке произведений признанного гения в продукт, соответствующий местным вкусам. Английские стихи Бродского приходят к нам, дважды преломившись в его художественной индивидуальности. Они дважды вылеплены — однажды, а затем еще раз — для нас. Его непростое сообщение мы получаем после двойной дистилляции. Мы обживаем место, созданное им для себя внутри одной цивилизации, а затем вынутое оттуда и перенесенное в другую. Это очень непростая задача. И мы вполне можем найти причины за нее не браться. Безмысленный перевод дает нам возможность решить проблему, создав Бродского попроще. Но это может оказаться не тот Бродский, в котором мы нуждаемся.

Перевод с английского Станислава Львовского

http://tjorn.livejournal.com/1530956.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

Фев 23

Пост из разряда "не одна я в поле кувыркалась".:-)

Оригинал взят у gingerra в Шекспир. А был ли Билл?

Дмитрий Быков, лекторий "Прямая речь":
Почему сегодня актуальность этого вопроса, на мой взгляд, во всем мире так велика?
Дело в том, что спор о Шекспире, это спор о концепции человека или, иными словами, о его возможностях. Предположить, что Шекспир сам написал свои пьесы - это значит признать, что человек той эпохи мог обладать словарем примерно этак в тридцать тысяч слов и написать тридцать шесть драм за ничтожные шестнадцать лет; предположить, что этот человек настолько умнее и выше нас и настолько обгоняет нас по всем параметрам - ну, это значит расписаться в нашем сегодняшнем ничтожестве.

Кроме того, миф о Шекспире это миф, в известном смысле, религиозный потому что (вот это я и пытаюсь проследить) мы все время пытаемся понять, почему Шекспир до сих пор так страстно притягивает полемику? Почему мы так хотим, чтобы его на самом деле не было, чтобы он был не он? Ведь это очень сродни вечной атеистической дискуссии "существует ли бог?".
Read More

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...