Янв 16

Начало: https://svetan-56.livejournal.com/877931.html
          https://svetan-56.livejournal.com/878334.html
          https://svetan-56.livejournal.com/878383.html
             https://svetan-56.livejournal.com/878594.html#t487426

Допрос, день четырнадцатый

Стоменов: – Так уж выходит, что на каждое явление бывает оппозиция его. День и ночь, черное и белое, добро и зло, бог и дьявол. Величайшая антитеза – это жизнь и смерть: хоть человеческая, хоть любая другая. Смотрите, Сергей Дмитрич: определенные богохульственные ритуалы, положим, чтение молитвы задом наперед или, например, ассоциирование креста Иисусова к органам детородным – цель у них простая выходит: почитателей бога бессильными показать. Только делают они более чем сами это понять могут: не показ бессилия божьего это, а истинное магическое обессиливание врага своего. Оттого все так богохульства страшатся – нет, не потому, что боженька накажет или проклянет на веки вечные, а лишь потому, что богохульничающий веру твою обессиливает и тебя самого. Никола сказывал нам: если хочешь Силу обрести великую, то пользуй то, что противоположность твоя. Потому и наблюдается из века в век: как человек яркий, жизнь любящий, живому поклоняющийся, так и помирает других много раньше. Или возьми, к примеру, добро ваше, что зло тысячелетиями искоренить пытается... Зло, если вашей меркой мерять, посильнее добра-то будет, но с добром никак не сладит. А почему? А потому что добро силою зла пользуется, рушит и мертвит ради блага ее и справедливости. Так вот: и те не ведают, что делают, и другие, а посему и прок невелик от деяний их. Но Смертной Силы Магия к мертвому обращается, чтобы жизнь свою упрочить, корнями разрастись. В противоположности твоей всегда Сила больше, чем в тебе, и эту Силу использовать умей... Уговоришься разумно, знаючи – чудеса сотворять сможешь, власть над миром земным обретешь великую.

Взор у меня и сейчас востр, а по молодости – еще вострее был. Никола-то меня и ослепил, чтобы силу я нашел, в противоположности прятанную. Бродил я, незрячий, по лесу, как кутенок слепой, – слух обострился, нюх собачьим стал, а потом, Сергей Дмитрич, видеть я стал взором внутренним. Сначала – ночь ото дня различать стал, опосля деревья и пни узрел, а уж потом букашечку каждую на землице разглядеть мог. Вот и получил, а как назовешь, тебе лучше знать: ясновидением аль еще как – вижу я мир очами своими, но земли и моря иные, далекие, зреть могу тем взором, что в лесах мне открылся...

Если чревоугодничаешь ты – Силу в голоде великом найти сможешь. Пищи себя лишаешь умело, потребность свою преобразишь умеючи – и потом не только голод случайный, нежданный легко сдюжишь, но и пищу правильную различать станешь, чрево насыщать с толком великим. Удержишь если, и не крикнет естество твое криком громким, когда страх в нутро твое закрадется неведомый, – кликнуть духом своим сможешь, да так, что на земле иной, далекой, услышать можно будет. А если жить хочешь надежно, неопасливо – мертвых бери в сообщники свои, хранителями своими сделай. Любая охрана земная столь же смертна, как и ты сам, только мертвый всеведущ, уберечь тебя сможет от всего, от чего никто не уберегет...

Следователь: – Но, Андрей Николаевич, скажите, какая нужда мертвых о судьбах ваших печься заставляет?

Стоменов: – Каких слов ты ждешь от меня? Так уж в мире устроено. Жить хочешь ладно, уверенно – к мертвому ближе будь, а помереть хочешь скоро – жизнелюбствуй и траве-мураве хвальбу сочиняй. Те, кто смерти страшится, о жизни вечной думу думает, первые жизни лишаются, и не потому, что они страхом обуяны, а лишь потому, что силу в слабости найти тщатся и мир иной не почитают, уважения к нему не имеют. Но заметь, Сергей Дмитрич, равнодушных к смерти хранители тоже в почет не берут. Уважение к миру смертному, мертвых почитание – вот что надобно, чтобы жизнь долгую и надежную иметь.

Следователь: – Значит, чтобы жить хорошо, нужно мертвым поклоняться?

Стоменов: – Ты, Сергей Дмитрич, говори, да не заговаривайся. Если ты, как в церквях, челом бить станешь, крест носить, гроб лобызать, псалмы читать – проку-то от поклонов твоих? Уважай смерть духом и сердцем своим, хорони покойничков добротно, лютости не имей к царству мертвому – вот и все, что от тебя надобно. Могешь умершего схоронить богато – хорони, средств не жалей, не могешь – бедно могилку справь, но с большим почтением. Будь мудр, когда дело это делаешь: в гроб вещи, покойным любимые, положи обязательно, непременно, но упаси тебя вещицы свои класть или другие чьи-то... Случай один расскажу тебе, Дмитрич: в Брянском уезде Орловской губернии на похоронах колдуна одного положила его дочь в могилу свежей сжатой ржи. И сейчас же после этого гром грянул, туча нашла грозовая с градом и выбило все полевые посевы. С тех пор каждый год, в день похорон колдуна этого, в течение трех лет подряд град грозовой побивал хлеб в одной этой деревне – и ни в чьей больше. И только тогда, когда мужики разрыли могилу эту да сноп гнилой вынули – сгинуло наваждение. Посему правда такая есть – подложи в гроб покойничку вещь какую-либо, человеку принадлежащую, которого погубить тебе надобно, – и приберет скоро к себе этот покойничек. Только люди, это деящие, не ведают, что дело такое можно делать, если поддержку хранителей имеешь, ну а если нет – рисковая затея сия, сам жизни лишиться можешь...

Вот такая наука наша, Сергей Дмитрич. Поэтому, когда ретивец из ваших меня во злах всяких учинял, – смешно мне, право слово! Злобности во мне нету никакой, удел мой смирный, спокойный, а что жизни кого-то лишал – так нет в этом худа... Надобность имею – смерть сотворю, но надобности этой в нас совсем немного будет.

Следователь: – И как часто необходимость такая возникает?

Стоменов: – Надобность эта смертная не мной определяется, но хранителями, а с хранителями Никола речи ведет. Хранители совет дают, а мы прислушиваемся да исполняем. Ты, Сергей Дмитрич, не подумай, в убиении нет мне особого удовольствия. Отрада там есть, не спорю, но невыразительная, малая, потому как больше этого нельзя нам испытывать. Убивцы убийства ради, сладость его вкушающие, во множестве на земле этой ходят, только судьба у них незавидная будет. По природе устроено: волкам косулю порвать, голод насытить – не грех будет, но не убьет животина животину одного только убийства ради. А вот среди людей такое встретить можно, бывали такие, да и будут еще, тезки Щикатилины всякие (Я смею предположить, что Кривошеев фактически предсказывает появление известного российского маньяка Чикатило, уж слишком большое искушение от созвучия фамилий. К тому же Кривошеев называет его тезкой, а Чикатило звали Андреем. Непонятно только одно – почему он говорит о Чикатило как бы во множественном числе. – Примечание автора). Много смутного земля наша носит. Иногда хранитель наказывает, чтобы человечишке какому-то оборот дать, иногда – от смерти случайной оберечь кого-то или хворь снять тяжелую. Дел много мы, Сергей Дмитрич, делаем, да только ведаем мало – для чего это деется. Знаю я, к примеру, пошто Михаил в Красноярских краях обитает – смуту ему сдержать велено, которая Ульянова Ленина схоронить обычно пытается. Что, думаешь, вру я? Нет, Сергей Дмитрич, не обманываю я тебя, есть такая смута – и еще больше она будет в недалеком времени. Ленина вашего из дома его выкинуть захотят, схоронить обычно, но нельзя этого делать никак, так Андрюха-висельник мне сказывал. Беды тогда ждут Русь великие... Сдюжит Михаил, силу сдержит до конца века этого – ладно будет, а не удержит – худо будет, а как худо – мне неведомо...

Шестнадцатый день допроса

Стоменов: – Гришка Распутин был не из наших – но силен был, очень силен от природы. Нам его Никола поминал еще до революции. Жили мы чуждо ото всех, ни книг не видели, ни люд не приходил. Материны сказы да Николова наука – вот и все мои университеты будут. Читать да писать я много позже обучился, да и то не по нужде, а любопытства ради: чего это люди там все читают, читают – поди, интерес какой-то в этом особый. Почитал, почитал, тьфу!.. Ересь всякая, дитям на потеху. Бросил я чтения эти. Не по мне будет. Что хранители скажут – то и дело, а остальное – так, водица мутная, зеленелая.

Так вот, Никола про Григория-то нам рассказывал, да и говорит, что откровение ему было по Гришке особенное. Тут я тебе, Сергей Дмитрич, одну вещь сперва сказать должен: у люда простого смерти печать появляется примерно этак за неделю. Некоторые калякают, что, мол, за много лет смерть человечью предсказать можно, да только под силу это очень немногим, а чаще всего лгут людишки, так говоря. Человек из нашего, Кривошеевского, рода смерть распознать может лет этак за пять – десять, а человек, просто некоторую силу имеющий, знать о смерти чужой смогет дней за семь – десять, не более, потому как эта самая печать проявляется, и увидеть ее можно. Тут вроде ничего особенного нет, что про смерть человечью узнать можно загодя, многие про это толкуют, да только есть во всем этом знак важный, о котором знать надобно. Так вот, главное в предсмертье не то, когда сама смерть приходит, а тогда, когда эта печать самая проступает. Этот день выйдет особенным, если и человек какой-то особенный будет, в котором или сила, или пророчество какое-то... Как можно отличить человека, который Силу имеет, от всех остальных? А так, что печать эта смертная много позднее у него проступает, за день или за два до самой смерти... Это значит, что защищен человек серьезно Силою своей или какой иною, и трудно смерти к нему подобраться. У Гришки Распутина печать смертная за два дня до смерти проявилась, а узнал это Никола много раньше, потому как хранители его сказывали. Никола потом нам и вещает: «В год другой придет Тот, кто меня заменит, но день, когда народится Он, тем же случится, когда у Григория печать смертная явится...» Много лет прошло с тех пор, но правду Никола сказывал – народился тот, кто после Николы управителем наших будет...

Отчего наша Магия Смертная с судьбою распутинской переплелась – неведомо мне, Сергей Дмитрич, а поэтому и не спрашивай. Все деется так, как Никола сказывает, – и деяться будет на веки вечные.

Следователь: – И как зовут управителя вашего нового? Тоже Григорий?

Стоменов: – А вот имени его не знать мне. Я, Дмитрич, скрывать ничего не скрываю, говорю не таясь, что известно мне, а что не ведаю – того и сказать не могу, а узнать не стремлюсь.

Следователь: – Может, и судьбу мою можешь предсказать?

Стоменов: – Чего ж не сказать, коли знаю... Если про смерть беспокойство имеешь, то одно знаю доподлинно – в ближайшие десять лет тебе не помирать, а что дальше – мне неизвестно. Знаю другое – своя смерть тебя ждет – и никакая другая. Полковник ты сейчас – полковником и останешься, выше тебе не скакнуть, надежды не имей. Печень у тебя нездорова, ревматизм будет, ну а в остальном ничего будешь... В 1991 году работы своей лишишься враз, но без харчей не останешься, даже богатым сделаешься. Отец помрет твой в восемьдесят третьем от сердца, а мать твоя, кажись, даже тебя переживет... (следователь барабанит пальцами по столу, на Кривошеева не смотрит). Старость тебе будет легкая, нетрудная... Ну что, Дмитрич, хватит? (следователь молчит). Хватит, хватит, опосля еще чего-нибудь накалякаю, если спросишь.

Кристо Ракшиев (дневники)

Или правду говорит Кривошеев, или... Суеверный я стал совсем. Аппетита нет никакого, но в столовой сидел с некоторой пользой. Вышло мне на этот раз за одним столом со следователем советским есть. Хороший, фактуристый такой полковник: рослый, крепко сбитый, жгучий брюнет без единого седого волоса, хотя ему близко к сорока, по моей примерке. Ходит исключительно в штатском, всегда тщательно выбрит, всегда немного не в себе... ну, в смысле, – глянешь на него, а он словно в облаках витает. Ест с аппетитом и как-то по-особому, по-аристократически, изысканно, неторопливо. Обычный человек – никакой субординации, ничего лишнего. Классический Сергей Дмитриевич...

– Разрешите вопрос, товарищ полковник?

Я работаю в госбезопасности много лет, целую жизнь... Правило номер один – не будь любопытным, не суй нос куда не следует… и куда следует сунуть, тоже не суй...

– Слушаю.

Тщательно разделывает рыбу. Нож тускло сверкает в его руке.

– Неужели это может быть правдой?

Он отложил нож с вилкой. Чертов аристократ! И этот отсутствующий взгляд...

– Знаете, я думаю, что некоторая правда там, безусловно, имеется. В любом случае, экземпляр прелюбопытнейший.

–Но он же убийца!

Полковник пожимает плечами.

– Вот видите, вы косвенно сами его слова подтверждаете... Те, по поводу пользования силой противоположного, помните? Убийцу, дескать, казнить, а если болен психически – то лечить, но так просто это оставить нельзя! Так мне вас понимать прикажете?

Я растерялся.

– Я искренне ценю ваши чувства, заметьте, они совершенно праведны. Лучших инструментов для более гуманного исправления столь вопиющего беззакония пока еще не придумано – жаль, очень жаль. Мы с вами работаем в интересах государства и, конечно, имеем все необходимые полномочия для того, чтобы для пользы дела оказывать любые формы давления на преступника. Как вам и без моего известно, подобная тактика оправдывает себя далеко не всегда... В данном конкретном случае есть мнение, что с подследственным необходимо избрать тактику предельно корректного, лояльного обращения. И это даст свои плоды, поверьте мне.

Тема исчерпана. Я сдержанно поблагодарил и уткнулся в свою тарелку, понимая, что после такой менторской речи ловить уже нечего. Полковник не то чтобы опасается говорить на эту тему, нет, он просто не считает это нужным, – и я это понял.

Итак, еще твоя правда будет, Кривошеев! Ты чувствуешь себя в безопасности – и имеешь все для этого основания. Есть, видите ли, мнение – вести допросы предельно корректно. Приносить ему его чертову землю из горшка цветочного, морозить для него воду, кормить исходя из его пожеланий. Выслушивать эти монологи про могилы и кладбища, про покойников, про магические ритуалы...

То ли рациональная, то ли иррациональная часть моего «Я» толкает меня записывать все это… Я пишу все – слово в слово, иногда вставляя жесты и эмоции – то, чего нет в стенограммах допросов... Тьфу, черт! Какие это допросы!? Светская беседа! Я пропустил тридцатое июля, пятый день допроса, пропустил допрос от шестого августа. Теперь тринадцатого...

Тринадцатый день допроса, 7 августа, понедельник...

Следователь: – А почему именно тринадцать, Андрей Николаевич? Не семнадцать, не тридцать, не все пятьдесят, в конце концов? Отчего так?

Стоменов (поведя плечами): – Так Никола определил. Чтобы род наш крепок был веками, продолжение свое имел верное – надобно, чтоб не менее тринадцати Магов Смертных было, такую же Силу имеющих, что и Никола имеет. Тринадцать необязательное число будет, потому как может быть и больше. Но меньше никак нельзя!

Следователь: – Тринадцать вместе с Николой считается?

Стоменов: – Ну чего как дите малое, Сергей Дмитрич... Конечно, с Николой, а как иначе? Все мы одной Силы будем, только вся и разница, что порождение магическое он нам дал. Так вот, слухай далее. Это я для словца красного сказал, что надобно тринадцать камней краеугольных пренепременно. Так статься может, что и меньше нас будет. Но тогда не будет у нас уверенности твердой, что жизнь нашу земную в полной сохранности обеспечим. Может статься – и ничего все будет, но непреклонности нет...

Следователь: – Не очень я тебя понимаю...

Стоменов: – Чего тут неявного? Вообрази, к примеру, что мы тучи грозовые в нужных местах отводим, разразиться им не даем. Когда нас тринадцать или более, то тучи эти мы пренепременно все отведем, но когда нас меньше – можем и не сдюжить, не поспеть везде. Тогда, если вдруг несметные грозы нахлынут, то и сгинуть могут многие из нашего рода. Ну а если мало гроз выйдет, то и все обойдется... Кумекаешь?

Следователь: – Стараюсь изо всех сил. А хранители ваши как же?

Стоменов: – Ой, Сергей Дмитрич, не докучай старика! Хранители нам подсобляют, каждому в отдельности – от всякой случайности берегут. Чаще всего незримы деяния ихние, живешь ты спокойно и безмятежно, потому как многие беды они отводят. Но и приходят к тебе нередко, ответы дают, назидание делают или предупреждения разные. Хранитель – он как оберег будет, он к роду твоему отношение имеет мельчайшее или не имеет его вовсе, а только о сохранении тебя печется. Мы же – небо порождаем ясное для всех из рода Кривошеевского и Никитовского. Оттого – как семя наше по миру хождение имеет великое, так и нам надобно по миру быть разбросанными на больших друг от друга отдалениях. Уразумел теперь, для чего уход мы из деревни своей сделали и по землям разным находимся?

Следователь: – Кажется, да... Только чего ты мне такие бравады пел, что каждый сам по себе и только на себя надежду имеет? Обратное ведь сейчас говоришь, Андрей Николаевич!

Стоменов: – Это пока в Силе наш род – вот и кажется, что перегиб я делаю. Но случись, как я сказывал, что меньше тринадцати нас станет, что Силы общей нашей недостаточно будет – тогда и уразумеешь, что правду ведаю. Тогда в моменты опасные может любой из нас с враждебностью не сладить, но не будет у такого помощи от рода Кривошеевского. А роду нашенскому быть или в Силе, или не быть вовсе.

Ты не подумай, Сергей Дмитрич, что к роду нашему я всем причисление делаю, кто произошел от семени Кривошеевского аль из чрева породился Никитовского. И далеко не любое семя третьеколенное к роду нашему принадлежность будет иметь, а лишь то, которое путь в жизни этой прошло намеренный, магический. До тех пор, пока статься это может, хранители, намеренно нами приставленные, подле него будут, но как истек срок – и покинут они его, оборвется ниточка родовая. Дальше его судьба уже не интересует никого из рода нашего. И с бабами Никитовскими примерная наука выходит – там в порождении только баба и должна быть, чтоб к роду иметь причисление. Коли родился у Никитовской парень, а девки нет, вот и прервалось родовое продолжение. Но девка Никитовская, если народится, уже в следующем колене род продолжить могет...

Следователь: – Погоди, Андрей Николаевич, погоди! В третьем колене – это, выходит, у тебя сын родился, у сына сын и если у следующего тоже сын будет – именно он род продолжает, так? (Стоменов кивает) Если женщина родила дочь, то дочь этой дочери станет роду принадлежать, верно?

Стоменов: – Нет, Сергей Дмитрич, никакой уверенности, что сын с третьего колена или дочь со второго частью рода Кривошеевского станут. Чаще – и не становятся как раз. Но если Путь свой проходят – тогда все верно… Уразумел теперь, отчего деток наших по миру этому во множестве ходит, а в роду самом никак не больше пятидесяти будет всего? Уразумел, вижу. Теперь на другое ответ тебе дам, что узнать хочешь (следователь шутливо грозит Стоменову пальцем). Да, может статься, что в первом уже или во втором колене хворый человек окажется или немощный, но плод породить сможет. Никак семени, которое семя породит нужное, мы не способствуем, за их судьбою не приглядываем, хранителей нету рядом с ними. Кого больной породит – как не другого больного, так ведь думаешь? Только не выходит так, как ты полагаешь. Здоровья семя Кривошеевского любому, из него взращенному, лет на сорок хватит, никак не меньше. Спорить с тобой не буду, не всегда семя колена третьего здоровье великое имеет, да только одно известно доподлинно, что кто Путь проходит магический, тот и здоровье надобное обретает вскорости, и тогда только семени своему ход дает дальнейший. Вот так будет, Сергей Дмитрич, предполагать всякое можно, да только делается многое, чтоб не было предположений всяких в жизненности нашей... (помолчав немного) Со стороны послушаешь, небось, дак лучше и не жить вовсе, чем такую науку сложную постигать... (улыбается) Нет, Дмитрич, светло мне живется, безоблачно, сладостно. Ты вот меня понять силишься, но мне тебя понять много труднее будет, коли заговоришь о своем... Только не заговоришь ты, знаю и не прошу поэтому. Оно и ладно, потому как не стал бы я тебя слухать, Сергей Дмитрич. Да, не стал бы...

(Через некоторую паузу) Еще вот чего тебе поведаю… Попомни вещь одну очень сурьезно, так как многое она в тебе развернуть сможет, если усвоишь. Ты, Сергей Дмитрич, нужду ко словам моим имеешь некоторую, а я, глядишь, да и скажу многое, чтобы тебе удовлетворение дать. Тогда ты меня бойся, как и всякого другого страшись, кто с подмогою к тебе приходит. Когда человек случайный или намеренный тебе помощь делает, он потом всю жизню свою в ожиданиях, что ты ему в ножки ежеминутно поклоны отвешивать зачнешь. Людишки – они о добре говорят только, но добра истинного немного деят, больше наград разных от него жаждут. Говорится в книгах – дескать, стучи и откроется, но говорю я тебе: не стучи вовсе или колотись только по нужде смертной. Но еще более – за стол не садись, если дверь эту тебе открыли и приглашают, потому как не выйдет тебе на пользу это... Кровью истекаешь если, то к тому стремись, кто залечит рану твою, а поутру и не вспомнит, что ушел ты, не благодарствуя и не прощаясь. Вот добро истинное, если тебе угодно представленье о нем заиметь. А коли нет человека такого, лучшим смерть принять будет, чем у жалосливых и благодарностей ожидающих лекариться...

Следователь: – Сурово говоришь, Андрей Николаевич! Даже если и прав ты – не бывать по-твоему. Мир такой, какой он есть, его не переделать...

Стоменов: – А мир переделывать и надобности нет, он завсегда справедливый выходит. Вот говор идет иногда, что в тюрьмах закон волчий держится. Мне довелось однажды с вором разговор весть, так они как говорят? Не жалей, не бойся, не проси... И слова эти верными будут, как бы тебе обратного ни хотелось, но только это слова лишь, а по делу все иное выходит, и люди те много хуже волков выходят. Но Маг Смертный жалости не знает, потому как Силу имеет... Он Смертную науку ведает, посему и страха не терпит... И не просит, потому как Силы его лишает деяние сие...

продолжение

https://svetan-56.livejournal.com/879633.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

leave a reply