Дек 20

Дарья Бобылева. Вьюрки // Октябрь. 2017. № 7.

Распространено мнение, что мистика / хоррор – не самая благополучная область русской литературы. Нередко отечественные «ужастики» выглядит подражательными, сугубо потребительскими изделиями, нацеленными на вполне простой коммерческий эффект. Это родовое неблагополучие русского хоррора – по сравнению, например, с американским, – объясняют, например, тем, что щекотать нервишки прилично и естественно в более-менее благополучной культуре. А у нас тут и так пугающе и непредсказуемо, причем уже не первый век: то революция, то репрессии, то инфляция; и истории о «черной-черной комнате» выглядят милыми детскими побасенками.

Того же Кинга, хлынувшего на русский рынок в перестроечное время, читали и ради интриги, чтобы отвлечься, и в то ж время почти с умилением: на фоне кровавых разборок девяностых Оно или Кристина казались чуть ли не сказочными героями. Конечно, появилось немало подражателей, которые заполнили жанровую нишу более или менее умелыми поделками на тему «давайте испугаемся», этакими Танями Гроттер для взрослых.

Как-то подзабылось, что в русской словесности существовала вполне аутентичная традиция ужасных рассказов. Например, фольклорные былички, основанные на встрече с нечистой силой. А кем-то из русских дипломатов в XV веке написана «неполезная» (то есть художественная) «Повесть о Дракуле». И исследователи предполагают, что именно русская история о воеводе-вампире стала источником европейских версий мифа.

Русский литературный ужас развернулся в эпоху романтизма: у Погорельского и Гоголя, Одоевского и Сомова. Тему упырей разрабатывал А.К. Толстой. Дальнейшие поиски в области ужасного относились к Серебряному веку и носили отчетливый отпечаток увлечения По. В советское время эта тематическая область была естественным образом купирована из литературы, и некоторое возрождение оригинального русского хоррора было отмечено лишь в 2010-е. Можно сказать, что во все это время наиболее интересными и самобытными оказывались произведения, разрабатывающие оригинальные мотивы: национальную мифологию (как бы ни была она малоизучена) и городской фольклор.

По стезе национальной мифологии и постфольклора идет и Дарья Бобылева – выпускница Литинститута, журналист, переводчик с немецкого и английского. Ее рассказы, в частности, изданные в сборнике «Забытый человек», втягивают читателя в незнаемое, чтобы оставить с мурашками на спине. Но вот в «Октябре» опубликована журнальная версия свежего романа Дарьи Бобылевой «Вьюрки». В отличие от рассказов, мистическому роману присуще совсем другое дыхание, другой ритм.
Садовое товарищество Вьюрки – обычное с первого взгляда местечко, где бедные домишки соседствуют с немногочисленными «новорусскими» хоромами. Место действия, дачный поселок как вариант герметичного хронотопа, в постсоветской литературе освоено, похоже, только во всеядных (по причине количества) женских детективах. Дарья Бобылева, кажется, впервые так точно и подробно описывает этот мир, изящно накладывая на весьма реалистическую картинку мистическую перспективу.

Завязка романа устрашающе проста: СНТ Вьюрки внезапно закрывается от мира. Без предвестий, без всяких предварительных аномалий «захлопывается в себе». Дорога «ушла», исчезли ворота, остановились часы, отключились от сети мобильники. Невозможно ни выйти, ни выехать; к речке лучше вообще не приближаться. Ужас положения осознается не сразу; не сразу поселок «немеет» от неслыханной тоски.

В каком-то смысле «Вьюрки» – мистический герметичный детектив, своего рода «Десять негритят». Но с герметичностью границ автор исподволь играет. Кто-то может уйти из поселка (недаром первая главка называется «Исход Валерыча»), – правда, возвращается уже не таким, как был: «Это была страшная неживая штука, грубо и неточно повторяющая мамин облик». А кто-то, несмотря на искажения времени-пространства, может и прийти снаружи. Но спасительный «портал» найти не удастся. Портал – внутри нас.

«Вьюрки» воссозданы наблюдательным автором по характерным деталям. Как узнаваема дача, растущая у рукастого хозяина «бог знает из чего, включая списанные шпалы», и выращиваемый для любимой внучки особый сорт клубники. Узнаваема классовая нелюбовь народа к хозяевам «целой кирпичной виллы». И «скопческий порядок» в домике холостяка, и мелкое вещевое «старческое дачное удобство». И шарканье тапочек по садовой дорожке. И аккуратное перекидывание сорняков обратно на соседскую территорию...

Мир поселка разнолик. Большей частью это люди постарше, но есть и молодежь, и дети. Перед читателем предстает целая галерея человеческих типов: от прижимистых пенсионеров до готов, от мирных старушек до гастарбайтеров. Портреты написаны парой точных мазков. Единственный удачный подарок за всю жизнь Витька – самогонный аппарат. Никита приезжает на дачу, чтобы тихо выпить. Пенсионерка увлекается двумя вещами: телевизором и кошками…

Дарья Бобылева наблюдает за миром Вьюрков с сочувствием и иронией. Она наблюдательна и точна в деталях. Голый немолодой мужчина – уязвим, как «выломанная из панциря улитка». Алкаши поют, «страдальчески приподняв брови». Запертый Ромочка ходит по даче «побитым сенбернаром». Катя полюбила бабушку «всей своей дошкольной душой».

Казалось бы, такой уютный мирок. Поначалу кажется, что ужас приходит исключительно извне. Автор увлеченно живописует этот ужас – не садистски и не нагнетая, а как-то по-деловому лаконично. У Витька на шее надулся клещ, а еще он не разговаривает и все время ест. Деловито прилаживает на спутниковую антенну петлю зажиточный Бероев. Пенсионер Кожебаткин обнаруживает на деснах новые, твердые, крепко воткнутые зубы. Шиповник, шевелясь по-осьминожьи, ползет в окно…

У тех, кто закрыл Вьюрки от мира и внедряется в них, у «всяких-разных» есть традиционные имена: лешие да русалки, домовые да кикиморы. Однако не все запечатлены в быличках, не обо всех «соседях» все ясно. Кто такие – те, у которых своего тела нет? Кто этот неведомый и стремительный людоед, похожий на огромную пиявку?

Постепенно становится очевидно, что пришлые потусторонние силы – не внезапно прорвавшиеся из небытия враги человека, а просто иные, давно живущие рядом с людьми, но вдруг проявившиеся. История о зовущих с реки намекает: может быть, «они» в чем-то и получше человеческого общества; по крайней мере, для «них» застывший в развитии Ромочка – вполне нормальное существо, а не парень с ЗПР. Ромочка пытается объяснить маме, что это нашествие «всяких-разных» не так уж страшно: они ведь и сами побаиваются дачников, сами растеряны: «На беженцев они были похожи, на робких переселенцев с узелками». Но мама его, конечно, не слушает, не понимает.

Ромочка видит «других» ясно, причем с рождения. Очень немногие видят «их», для большинства дачников «всякие-странные» незаметны, прячутся в тенях и бликах, в силуэтах медведя или коряги. Люди заслонены от потустороннего мира щитами обыденности, до конца не принимая, не понимая истинного положения вещей.
Однако постепенно становится понятно, что настоящий ужас идет не только и не столько снаружи. Страшное кроется в самих дачниках: проявляется и в незлобивом, вроде бы, недолюбливании эмигрантов («за то, что понаехала, за тихую непонятливость, за акцент, самые обычные слова порой превращавший в бесформенные комки звуков»); в мирных, казалось бы, переругиваниях соседей; в привычном семейном насилии. Да и само пришествие немирных «соседей» – словно ироническая версия дачных страхов. Дачники боялись «пришлых захватчиков с деньгами», тех новых русских, которые понастроят здесь своих вилл посреди исконного вишневого саду, – а приходят совсем другие. Без денег.

Пришествие «всяких-разных» словно срывает предохранители. Практически из каждого дачника или рядом с ним что-то «вызверивается». Старушечья дружба кошатницы Тамары Яковлевны и огородницы Зинаиды Ивановны оборачивается ведьминской дуэлью. Скуповатый скандальный пенсионер прорывает под поселком систему ходов и забивает веранду ворованными припасами. И вот уже у одного из дачных домиков остается «взбитая множеством ног грязь с пятнами загустевшей крови».

И к середине романа уж понимаешь, что, что дремучий ужас, по большому счету, скрыт не в страшном полуденном Оно (хотя вернее тут «Она»). Это исподволь пробуждающееся зло живет в самих дачниках, в каждом из нас, а сверхъестественное – лишь его катализатор. Автор полушутя, полувсерьез намекает, что сойти с ума можно было не только от закрытости поселка, но и от жары… Утопиться – не только по воле русалок, но и от постоянных придирок.

Уже не кажется преувеличением опасение одного из персонажей, что Вьюрки – это загробный мир, «что заперт навсегда среди этих домиков и яблонь, со старушками и хриплыми петухами, и жизни точно уже не будет, только отмеренное время ясного ужаса».

Есть у этого герметичного мира, как ни странно, и черты утопии. Этакий перелицованный райский сад, где вечное лето, где собирают третий урожай клубники и постепенно отмирает денежное обращение, где семьи могут, в принципе, общаться, не отвлекаясь ни на какие обязанности, и могут завязываться романы… Вариант мирного объединения под нечеловеческим началом жарким соблазном мелькнет над Вьюрками, – чтобы, к счастью, не сбыться.

Форма романа – роман в рассказах – предполагает смену точек зрения: мы видим мир и глазами подростка, и проницательным взором человека с особенностями развития, и мучительно-похмельным взглядом. И даже существование пришлых, соседей в этом мире может быть оправдано и охвачено приятием.
Деликатно, ненавязчиво, развлекая и немножко пугая читателя, Дарья Бобылева рассказывает нам самим, предвзятым и нетерпимым постсоветским людям, о Других. Пришлые существа – ни что иное, как вариант «не таких, как мы»; это приезжие, это гастарбайтеры, это слишком богатые или слишком бедные рядом с нами, это люди с особенностями развития, наконец. И пока мы демонизируем Другого, он по-своему изучает нас. И, как правило, приходит к не лучшим выводам – как и ужасающая Полудница, вдруг говорящая о дачниках: «С такими не уживешься. Страшные они».

«Вьюрки» обладают и неожиданным терапевтическим эффектом. Тщательно нагнетая обстановку, накладывая мрачные готические мазки в разной технике, автор, покрутив-покрутив нас, как леший, все-таки отпускает на верную дорогу – к неожиданному и неполному, но тем более дорогому хэппи-энду: к выживанию дачников как вида. У всего есть свои причины, и оказывается, что со всей нечистью – или почти со всей – можно справиться. Как в сказке, здесь для каждого «пришлого» есть свое средство. И я, например, только теперь перестала бояться игоши – жуткого образа, намертво впечатавшегося в детское воображение из какой-то книги.
И таки что я еще хочу сказать. В «Октябре» вышла сокращенная версия «Вьюрков», а ведь есть и полная. Она ждет своего издателя, и, я уверена, скоро дождется.

Опубликовано в немного сокращенном виде тут

https://rintra.livejournal.com/311391.html

хорошоплохо (никто еще не проголосовал)
Loading...Loading...

leave a reply